Ведь мне приснилось,
Что я сочиняю
Печальные сказки
И некто, мой цензор...
Нет, не то,
Вот картинка сменилась:
Это Гай Юлий Цезарь
Что за странные сонмы
И я молвил как будто:
О Цезарь, послушай, я - Брут твой,
И я отберу твою жизнь.
Мне хотелось узнать
Вес предательства,
Нетто и брутто,
И я понял: оно невесомо.
Почти невесомо...

Юрий Наумов

Февраль всем всегда и всё прощает, так что можно последний раз и...

    Каждый умирает по-разному. Кто-то мучительно долго, кроваво разбрызгивая себя по плоскости окружающего, бьется как рыба об лёд о желанное, отскакивает, но не достигает никак. А мне повезло. Мне вообще охуительно везет всегда и во всем, но исключительно настолько, насколько это необходимо.. И ни унцией больше. Вот и на этот раз я успел тихо скончаться за те пятнадцать минут дикого ужаса, не сумев даже понять, на каком именно выдохе нечто покинуло мою бренную тушку. Ничего конечно же не закончилось, но дальше было уже легче, да.

    Каждую ночь Голем рассказывает мне сны, которые не запоминаю. На самом их дне есть темная комната: стен не видно, они появляются только когда отворачиваешься, в центре натянута мефриловая струна - насквозь через пол, через потолок и сквозь что-то во вне, безжалостно-тонкая и неразрывная, как ни дергайся. Здесь Ева и Та Кому Это Снится слиты в одно. Полусидят замерев, еле касаясь чутко застывшей струны левой ладонью. Главное в этой комнате - особое молчание, которое нужно во что бы то ни стало соблюдать: в полной тишине изворачиваться в некоем безумном танце, правила которого тебе упорно отказываются объяснить. Можно, например, выламываясь из сухожилий, направить на себя их презрение или злость, а вот любой крик, даже внутренний, какой там крик, даже тихий писк, прорвавшийся сквозь стиснутое, малейшее неосторожное движение, мельчайший росток боли, просочившийся через оболочку тут же заводит черный резонанс: удар, ответ, ответ, удар. Сначала, обращаясь в шлак, осыпаются их пальцы, бьющие в упругую нить, затем плечи, пол и потолок идут трещинами, затем, может, и вся вселенная схлопывается к хуям собачим, вот только не до нее совсем. Струна зло вибрирует, исходя сумасшедшим реквиемом. И главное знаешь, что нихрена с тобой не случится, но страшно вовсе не за себя.

    Определенное количество дней назад я все-таки выбился из этого рваного ритма, причем, что обидно, по дурости и недосмотру за собой, отчетливо увидел, просто всеми потрохами ощутил, как пальцы дернулись, струна дзынькнула и прекрасно понял, что это должно значить, но в догонялки играть не стал и не стану. Иначе все получится настолько чудовищно глупо, что даже Голему не смешно. Надо как-нибудь продолжать - чтобы не только тишина, не только боль и "мальчики кровавые в глазах". Чем и пытаюсь заниматься.